Объемно и общо — чтобы с порога не напугать потенциальных слушателей избытком социологической теории. Но для меня это как раз возвращение к истокам. Мои первые книги и статьи — про социологию повседневности. Уже потом были городские исследования, социология техники, теория сообществ. 
Повседневная рутина — фундамент социальной жизни. То, как вы переходите дорогу, здороваетесь, стоите в очереди, ставите чайник или включаете ролик на YouTube. То, что остается незамеченным, потому что всегда находится перед глазами. Привычные, многократно отработанные действия, которые уже не требуют от вас ни рефлексии, ни глубокого анализа. Анализа они требуют как раз от социологов.

Мы не замечаем того, насколько эта жизнь упорядочена и структурирована. Причем не нами, точнее, не каждым из нас в отдельности. Мы следуем протоколам и алгоритмам, которые уже встроены в тело. Какую физическую дистанцию поддерживать, стоя за спиной человека, снимающего деньги в банкомате? Если я подойду вплотную и через плечо начну изучать состояние его банковского счета, я нарушу протокол. Но если он копается у банкомата слишком долго, я вполне могу сделать полшага вперед, сократить дистанцию до некомфортной, тем самым послав ему сигнал.

Такие сигналы и протоколы куда меньше зависят от культуры, чем мы привыкли думать. Они хорошо изучены и описаны социологами. Мы можем показать, как повседневное событие помещается в кавычки и переносится в другой слой реальности — становится игрой, театральным представлением, ритуалом, произведением современного искусства, розыгрышем или мошенничеством. И сами структуры повседневной жизни, и правила их превращения во что-то небуквальное и неповседневное — и есть предмет нашего разговора на «Шатологии».

В тот момент, когда привычные протоколы дают сбой, структуры человеческих взаимодействий ломаются, правила перестают действовать, мы неожиданно обнаруживаем себя в мире, требующем пристального внимания. Все, что делалось легко, незаметно, на автомате, по инерции вдруг обнаруживает себя. Это ситуация травмы (когда человек заново учится ходить или говорить), в куда меньшей степени — эмиграции, в последние годы — войны. Я хорошо знаю, когда могу сходить в душ между обстрелами, а когда нет, где теперь лежат все мои документы, в чем мне лечь спать, чтобы при ночной баллистической атаке — не приходя в сознание — спуститься в бомбоубежище. Это новая повседневность, приобретенная во взрослом возрасте.
Но микросоциолог — тот, кто изучает «жизнь на автомате» — всегда видит мир именно так. Он обучается смотреть на действия людей вокруг себя, как если бы его соседи и просто прохожие были членами экзотического племени, а от него требовалось понять логику их варварских ритуалов.

Социология не усложняет привычную картину, она ее «остранняет». Делает привычное странным, знакомое — незнакомым. Странное не сложнее привычного. Оно просто другое. Это как если поверх одного — общего для всех — способа видеть мир (такой способ еще иногда называется «здравым смыслом») наложить другой: социологическую теорию.

А вот есть ли в этом практическая польза для нормального человека… Не думаю. Еще ни один пешеход не стал лучше ходить по улицам от того, что увидел и научился распознавать устойчивые паттерны «перехода дороги на оживленном перекрестке».

Это как раз то, что отличает микросоциологию (она же социология повседневности) от макросоциологии. Макросоциолог может разглядеть в расстановке стульев на публичной лекции классовый конфликт, в ритуале рукопожатия — культурный код, в том, как вы передаете деньги за проезд водителю маршрутки — социальную иерархию, неравенство и угнетение, а в надписи на заборе — традиционные ценности. Но мы так не делаем. Мы не изучаем повседневность, чтобы найти что-то «за ней» или «под ней». Мы показываем ее структуру, внутреннюю логику и сценарии трансформации под воздействием чрезвычайных обстоятельств (вроде войны) или ползучего технического прогресса.

«Смонг» — художественная книжка про повседневность. «Сообщество судьбы» — академическая монография про чрезвычайные обстоятельства. То есть про то, что происходит, когда повседневность распадается. В «Сообществе судьбы» я уже не микросоциолог. Там нет моих любимых и привычных тем — про структуру рутины и правила ее перевода. Но за те пять лет, что «Сообщество судьбы» пролежало в столе, я написал к нему послесловие. И вот послесловие уже было явным нарушением конвенций социологического письма. Потом я убрал из него остатки академизма, расширил в двадцать раз, задал другую композицию и отправил издателю как «Смонг». 

Повседневность взяла свое.