Это лекции, которые, надеюсь,  будут интересны даже человеку, не связанному с фотографией профессионально: об истории фотографии, об этике и этикете профессии (особенно в связи с современными цифровыми изменениями). Это будет рассказ о народной фотографии — или, как сейчас модно говорить, «вернакулярной», то есть о фотографии, которая не предназначалась для широкого обнародования, и разговор о семейном альбоме как явлении и историческом источнике. То есть мы успеем обсудить тот круг проблем, с которыми я работаю и которые сейчас интересуют профессионалов, связанных с изображениями.

Например, такой кейс был опубликован на одном американском сайте. Представьте себе: вы идете по льду реки с камерой и слышите крики о помощи. Вы устремляетесь на крик, видите полынью, и в ней барахтается человек. Подбегаете еще ближе и видите, что он выбился из сил, а у вас очень мало времени — буквально 30 секунд на принятие решения. И это не просто человек, это президент Трамп. И у вас 30 секунд, чтобы решить: вертикальный кадр или горизонтальный.
Конечно, это анекдот. Но нерешаемых проблем в профессии много, и мы поговорим о них в шато.

Об этом мы тоже подробно будем говорить на лекциях, но я все же дам небольшой тизер. Я физик по образованию и знаком с проблемой влияния измерительного инструмента на измеряемый процесс. У каждого прибора свой ограниченный круг применения: нельзя школьной линейкой измерять расстояние от Лондона до Парижа — она для этого не предназначена. Если рассматривать фотографию как способ исследования мира, то у нее есть два существенных ограничения, из-за которых мы не можем до конца доверять результатам измерений, или две главные неправды.

Первая — кадрирование. Кадрируя, вы совершенно волюнтаристским образом делите мир на две неравные части: на ту, которую берете в рамку, и на ту, которую не берете. А что брать в рамку, решаете только вы, и вы при этом субъективны, потому что находитесь в плену образования, воспитания, мировоззрения, задачи, контекста и так далее. 

Вторая, еще более неприятная, — само наличие фотографа в точке съемки. Если быть точным, мы снимаем не жизнь, а реакцию жизни на себя. У Ремарка в «Черном обелиске» есть замечательный эпизод. Главный герой приезжает навестить девушку, которая находится в клинике для ментально больных, и ведет ее гулять в парк. Она задает ему странные вопросы, на которые он не знает ответа, вроде: «Какая бывает трава ночью, когда мы на нее не смотрим?» Если опуститься в микромир, на уровень квантовой механики, то электрон ведет себя одним образом, когда мы за ним наблюдаем, и другим, когда не наблюдаем. То есть наблюдение меняет свойства. 

Я бы не стал использовать союз «или»: есть подделки и есть новая форма искусства. Я когда-то писал у себя в Facebook заметку, в которой провел параллели между дискуссиями XIX века об изобретении фотографии и теми, которые идут сейчас вокруг ИИ. Это просто слово в слово. Тогда восстали художники, которые говорили, что фотография — бездушная машина и никогда не сможет быть искусством. Ровно те же аргументы с теми же интонациями произносят люди, которые сейчас отказывают в этом ИИ. Неправильно поступают те, кто пытается имитировать с помощью ИИ фотографию — так же неправильно поступали фотографы, которые пытались имитировать живопись, видели в фотографии живопись для бедных. Конечно, ИИ требует своего языка, своей области исследования. Но все зависит от того, кто этим занимается: у талантливых это будет талантливо, а у бесталанных — так же, как было с фотографией.
Сам я не так давно сделал с помощью ИИ несколько работ, в которых исследовал мемы моего детства — то есть те фотографии, которые я не мог снять. Там были работы в духе «Пионеры сдают спутник в металлолом». Причем я совершенно не старался достигнуть фотографической достоверности, более того, ошибки ИИ вроде восьми пальцев мне были даже интересны. Это было в некоторой степени исследованием нашего подсознания: ИИ оперирует картинками, которые есть в сети. Если в сети есть 58 фотографий юных натуралистов, он делает некоторое усредненное изображение юного натуралиста. Я прошу его нарисовать юнната — и он выдает обобщенный образ, на основе того,что у него есть. Получался архетип юнната. Или пионервожатой. Или автослесаря. Мне было интересно разбираться с тем, как это работает. На мой взгляд, люди, которые говорят, что в ИИ нет творчества, просто не понимают, как это делается. Работа с ИИ похоже на съемку: ты делаешь тысячу попыток и из них выбираешь одну. Иногда очень тяжело подчинить эту махину своей воле: она капризничает, и ты перебираешь множество вариантов, пока не добьешься того, чего хочешь. Воля и взгляд художника здесь востребованы в той же степени, что и в классической фотографии.

Мы и так часто уже не можем определить, постановочная ли фотография, использована ли там цифровая редактура. Эта проблема стоит давно, просто метод усовершенствовался. Поэтому везде один критерий — репутация создателя изображения и репутация того, кто его опубликовал. Так было и до цифровой редактуры. С развитием технологий проблема, наверное, усугубилась, но с этической точки зрения здесь нет ничего нового. Скажем, я видел, как один очень известный тележурналист снимал героический стендап из Чечни, стоя в Моздоке (это Северная Осетия) на фоне руин детского садика. Обманщики и мошенники были всегда и везде, но рано или поздно они попадутся.

Да, я страстный коллекционер старой русской фотографии. Я вообще страстный собиратель всего — по-моему, только марки не собирал. Мой отец 50 лет собирал монеты, и я собирал монеты. Тема достаточно узкая: я родом из Керчи, а Керчь стоит на месте древнего города Пантикапея, столицы Боспорского царства, поэтому мы собирали античные боспорские монеты. В какой-то момент мы уперлись в «коллекционерский кризис»: все, что стоит понятных денег, у тебя уже есть, а то, чего нет, стоит немыслимых денег. Выхода из этого тупика я не находил, пока  на том же аукционе, где я покупал  монеты, не увидел старую фотографию, которая меня зацепила. Я ее купил и поразился тому, что цены на старые фотографии — просто смешны по сравнению с ценами на монеты. Я  решил, что теперь буду собирать новую коллекцию. Потом, конечно, я опять уперся в тот же потолок, но,  думаю, сейчас у меня одна из лучших коллекций старой русской фотографии.

Меня всегда интересовало, как люди жили. Старая фотография, как и любая фотография, — штука бинарная: в ней есть документ и образ. И чем сильнее документ, тем сильнее образ, и наоборот. Это диалектическое единство, конечно, завораживает. Плюс ощущение, что люди, которых я рассматриваю на старых фотографиях, еще не знают, что будет, а я уже знаю. Это тоже безумно интересно.

На лекции про семейный альбом я расскажу, откуда он вообще взялся, а произошло это только с развитием индустрии: когда появилась стандартизация, стандартные размеры снимков, тогда появились и альбомы с прорезями под этот размер. Конечно, я покажу семейные альбомы разных лет и расскажу, как мне удалось — архивной работой и всякими удивительными случайностями — вытащить из этих поначалу безымянных альбомов истории семей, иногда вплоть до четырех поколений.

Именно такое и бывало. Однажды мне попался семейный альбом одного инженера, жившего на рубеже XIX и XX веков. Исследуя этот альбом, я вышел на Агнию Барто — ее семья имеет отношение к людям на снимках. Я нашел телефон Татьяны, дочери Агнии, и у меня просто мурашки пошли по коже, когда я услышал ее голос в трубке — ведь это та самая «наша Таня громко плачет». Она рассказала мне массу интересных вещей. Например: однажды во дворе дома, где они жили, соседский мальчик застрял ногой в карусели и плакал, потому что не мог выбраться. Но ему помогли, и когда дома его начали расспрашивать, кто же ему помог, он ответил: «Кто-кто — зять Барто». И это лишь одна история из множества, которые мы обсудим в шато.